В текстах призывающих людей сделать что-то, особенно если тебе нужен массовый отклик нельзя писать "мы все должны ..." или "нам всем следует...". Человек делает человечные поступки зная что он один с этим решением, что это его желание и действие. Призывы объединиться вызывают у нормальных людей устойчивую аллергию.
Массовость может оказать убеждающее действие только в настоящем или прошедшем времени: "все уже нажали на кнопку лайк, остался только ты" или "миллион людей идут сегодня на выборы, а что сделаешь ты?".
Просьба кого-то "давайте выведем этот пост в топ", лично у меня вызывает отвращение.

Posted via LiveJournal app for iPhone.

Как меня не нравится когда люди думают, что ходить по иерархии вьюх и вностить туда свои изменения — легально. Нет — это не лагельно, потому что вся приватная часть иерархии оставляет за собой право меняться. Единственный путь сделать это более или менее адекватным и гарантированным — это поставить ограничение по версии и проверить работоспособность кода на всех предыдущих прошивках. Т.о. если прошивка меньше или равна заданной, то можно гарантированно выполнять проверенный код, для кода, который будет выполняться в новых версиях прошивки это недопустимо.

Posted via LiveJournal app for iPhone.

Модель денежного вознаграждения правильных инициатив не является мотивирующим фактором для людей, она просто демонстрирует какое поведение поощряется системой, а какое - нет. Также как законы и наказание за их нарушение. Многих отдельно взятых преступников надо бы простить, но система должна жестко обозначать какое поведение допустимо, а какое - нет. Также и с вознаграждением - действия системы не направлены на поддержание "справедливости" они направлены на развитие самой системы, ее членов, не отдельно взятых, а в среднем.

Posted via LiveJournal app for iPhone.

Очень много вещей хоть и не проговариваются в слух, и не всегда осознаются, играют важную роль при принятии решений на уровне подсознания. Когда человек учится он повторением и постоянной практикой вытесняет решение типовых задач из сознания в подсознание, позже при решении аналогичных задач все что ему нужно - это «слушать свое сердце» которое само выведет на правильный ответ. Поэтому ошибаются те, кто считает, что обучаясь в школе или институте знаниям, которые «не пригодятся в жизни» школьники и студенты зря теряют время.

Posted via LiveJournal app for iPhone.

...
Действительно, Миллс как раз и включил это дополнение в свой эксперимент, и полученные результаты вполне соответствуют нашим предположениям. Дети, сжульничавшие с целью получения небольшой награды, в большей мере склонялись к смягчению своих аттитьюдов в отношении жуль-ничанья, чем дети, лгавшие за большую награду. Более того, дети, которые устояли, несмотря на искушение получить большую награду (то есть сделали выбор, создающий сильный диссонанс), в большей мере ужесточили свои аттитьюды относительно жульничанья, нежели те, кто устоял, получив небольшое вознаграждение.
...

Это же, способ отбора чиновников на работу.

Posted via LiveJournal app for iPhone.

...
Заглянем, к примеру, в класс начальной школы. Если вы хотите, чтобы Джонни выучил наизусть таблицу умножения, вам следует поощрить его: <золотые звезды>, публичные похвалы, высокие оценки, подарки и все такое прочее - отличные внешние стимулы. Но станет ли Джонни учить таблицу умножения просто для собственного удовольствия, когда поток поощрений иссякнет? Другими словами, приведут ли его высокие награды к тому, что мальчик начнет получать удовольствие от самого задания? Сомневаюсь в этом. Однако если внешние поощрения не будут слишком обильными, то Джонни добавит свои собственные оправдания для заучивания математических выражений; может быть, оно станет для него чем-то вроде увлекательной игры. Короче, он с большей вероятностью будет продолжать разучивание правил умножения еще долго после того, как занятия закончились, а вместе с ними прекратились и поощрения.
Что касается задач на запоминание, то преподавателей, вероятно, мало заботит, доставит ли это занятие удовольствие Джонни или нет, лишь бы он запомнил то, что требуется. Но ведь, если Джонни научится получать удовольствие от подобных процедур, он будет посвящать им время и после занятий. И благодаря этому наш школьник может в совершенстве овладеть правилами умножения и будет удерживать их в голове практически неограниченное время. Поэтому, по крайней мере при некоторых условиях, возможно будет ошибкой использовать чрезмерные поощрения в процессе обучения. Если обеспечить учеников всего лишь минимально необходимыми стимулами для выполнения задания, можно добиться того, что они будут получать максимальное удовольствие от самого процесса его выполнения. А это может способствовать долговременному сохранению материала в памяти и улучшить результаты его применения.
Я не утверждаю, что недостаточное поощрение - это единственный путь научить людей получать удовольствие от скучного материала. Я лишь хочу сказать, что нагромождение чрезмерных внешних оправданий тормозит один из процессов, который может создать условия для учения с увлечением.
Ряд экспериментов Эдварда Диси [38] и его коллег наглядно иллюстрирует это положение. На самом деле, они продвинулись в своих исследованиях на шаг вперед и продемонстрировали, что предложение вознаграждений за выполнение приятной работы реально снижает ее внутреннюю привлекательность. К примеру, в одном из экспериментов студенты в течение часа решали интересную головоломку. На следующий день им стали платить по доллару за каждую решенную часть головоломки. Студенты же из контрольной группы, как и прежде, решали ее без всякой платы. А на третьем этапе не платили ни одной группе. Зададимся вопросом: насколько понравилось каждой группе решать головоломку? Диси определил это на третьем этапе исследования: он отмечал, занимался ли данный студент головоломкой во время перерыва, когда все вольны были делать то, что хотели, или нет. Результаты выявили следующую устойчивую тенденцию: в свободное время члены оставшейся без поощрения группы занимались головоломкой больше, чем те, кого ранее поощряли. Последние усерднее трудились на втором этапе (когда им платили), но их интерес на третьем этапе заметно увял.
Ту же закономерность Марк Леппер и Дэвид Грин обнаружили у дошкольников [39]. Одну группу детей убедили заняться сборкой пластиковых головоломок, пообещав в будущем участие в более интересных занятиях; другой группе ничего подобного обещано не было. После того как обе группы детей наигрались с головоломками, им всем было позволено принять участие в тех самых <более интересных занятиях> (однако не будем забывать, что лишь половина детей считала, что эта новая деятельность была наградой за складывание головоломки). Спустя несколько недель детям снова дали возможность заняться сборными головоломками. И те, кто ранее складывал их с целью получить шанс на участие в более приятных занятиях, теперь уделили игре с головоломками меньше времени. Короче, предлагая детям вознаграждение за их игру, экспериментаторам удалось превратить ее в работу.
Недостаточное наказание. До сих пор я обсуждал, что произойдет, когда вознаграждение за сказанное или сделанное оказывается скудным. Но то же самое происходит и в случае наказания.
В нашей повседневной жизни мы постоянно сталкиваемся с ситуациями, когда те, кто отвечает за поддержание закона и порядка, угрожают нам наказанием, если мы не подчиняемся законам общества, в котором живем.
Будучи людьми взрослыми, мы осведомлены о том, что, нарушив скорость вождения и попавшись на этом, мы должны будем заплатить значительный штраф. А если подобные нарушения будут происходить достаточно часто, то мы лишимся и водительского удостоверения. Поэтому мы научены соблюдать ограничение скорости, когда поблизости находится полицейская машина. Точно так же молодые люди знают, что если они будут жульничать на экзамене и попадутся на этом, преподаватель обязательно унизит провинившихся и серьезно их накажет. Поэтому школьники и студенты знают, что жульничать нельзя, пока преподаватель в классе наблюдает за ними. Но способно ли строгое наказание научить их не жульничать вообще? Не думаю. Скорее, оно научит их избегать попадаться на месте преступления. То есть использование угроз строгого наказания с целью отбить охоту у индивида делать то, что доставляет ему удовольствие, с неизбежностью влечет за собой лишь постоянное беспокойство и усиленную бдительность. Было бы лучше, если бы люди каким-то образом смогли получать удовольствие от действий, которые способствуют укреплению здоровья и благоденствия их самих и здоровья и благоденствия других людей. Скажем, если бы дети получали удовольствие от того, что не били бы младших или не жульничали бы, или не воровали бы, тогда общество смогло бы вздохнуть спокойно, ослабив бдительность и смягчив свои карательные меры.
Однако это исключительно трудная задача - убедить людей (особенно маленьких детей) не получать удовольствия от нанесения обид тем, кто меньше их и слабее. Тем не менее другая задача вполне достижима: сделать так, чтобы при определенных условиях люди сами себя убедили в том, что подобное поведение не доставляет им никакой радости. Давайте попытаемся в этом разобраться. Представьте себе следующую сцену. Вы - родитель пятилетнего мальчика, которому доставляет удовольствие бить свою трехлетнюю сестренку. Вы уже пытались убедить его с помощью разумных аргументов не делать этого, но все без толку. Поэтому, для того чтобы защитить дочь и сделать сына более <воспитанным>, вы начинаете наказывать его за проявления агрессивности. Как родитель, вы имеете в распоряжении целый набор наказаний - от предельно мягких (строгий взгляд) до предельно суровых (порка, постановка в угол и запрет смотреть телевизор в течение целого месяца). Чем строже наказание, тем больше вероятность, что ребенок изменит свое поведение - но только у вас на глазах, с тем же успехом он может опять ударить сестру, стоит вам только отвернуться!
А теперь предположим, что вместо этого вы пригрозите ему очень мягким наказанием. В обоих случаях - при угрозе и сурового и мягкого наказания - ребенок испытает диссонанс. Он осведомлен о том, что не должен обижать сестренку, и в то же время он знает, что ему ужасно хочется это сделать. Как только у него появится позыв снова ударить ее, а он этого не сделает, то результатом станет недоумение: <Как так, почему я не ударил?> Когда ему грозит строгое наказание, то ответ в форме достаточного внешнего оправдания находится у него под рукой: <Я ее не ударил, потому что, сделай я это, и тот огромный человек (мой отец) выпорет меня или поставит в угол, или лишит телевизора на месяц>. Таким образом, строгое наказание служит ребенку достаточным внешним оправданием того, чтобы не бить сестренку на глазах у других.
В случае же угрозы мягкого наказания ребенок также испытает диссонанс. Но, задав себе тот же самый вопрос, он не найдет удовлетворительного ответа, поскольку наказание настолько мягкое, что не является достаточным оправданием.
...

Posted via LiveJournal app for iPhone.

...
А теперь предположим, что в результате упорной борьбы с совестью вы все-таки решили списать. Как вы будете после этого уменьшать диссонанс (подумайте минуту, прежде чем читать дальше)? Один из способов - свести к минимуму отрицательные аспекты выбранного вами действия, а положительные, наоборот, максимизировать; во многом это будет напоминать действия женщины в эксперименте Джека Брема, оставившей себе бытовой электроприбор. В нашем случае эффективный путь уменьшения диссонанса должен включать изменение в вашем аттитьюде в отношении жульни-чанья. Короче, вы сформируете у себя новый аттитьюд - более терпимый. А ваши внутренние рассуждения окажутся сродни таким: <В>.
Или предположим, что вы решили <сжульничать. А как в этом случае уменьшить диссонанс? Вы снова могли бы изменить ваш аттитьюд в отношении нравственности ваших действий, но теперь уже в противоположном направлении. А именно, с целью оправдать свой отказ от хорошей оценки, вы должны убедить себя в том, что жульничанье - ужасный грех, что это самое последнее дело, до которого может опуститься человек, и что обманщиков следует вылавливать и сурово наказывать!
Самым интересным и важным из всего вышесказанного - и это следует накрепко запомнить - является тот факт, что два описанных человека, чьи действия весьма разнятся между собой (<жулик> и отказавшийся от жульни-чанья), вступили в ситуацию, имея почти идентичные аттитьюды. Их пути к принятию решения, возможно, лишь на волосок отличаются друг от друга: один решил поставить на отказ от жульничанья, но все-таки не сдержался; а второй - напротив, сначала склонялся к тому, чтобы сжульничать, но потом отказался. Однако, как только они приняли эти решения, их аттитьюды в отношении жульничанья - как следствие их решений - резко разошлись.
Эти рассуждения были проверены Джадсоном Миллсом [27] в эксперименте с участием учеников шестого класса. Миллс сначала измерил аттитьюды школьников в отношении жульничанья, а затем устроил им своего рода соревнование с призами для победителей. Ситуация была организована таким образом, что победить без жульничанья оказывалось почти невозможно, кроме того, детям было легко пойти на это, потому что они думали, что их не поймают. В результате, как можно было предположить, кто-то действительно сжульничал, а кто-то - нет. На следующий день шестиклассников вновь попросили ответить на вопросы о том, как они относятся к жульничанью. В общем и целом, те, кто сжульничал, укрепились в своей терпимости к подобному поведению, те же, кто отказался поддаться искушению, продемонстрировали более строгие атти-тьюды в отношении жульничанья, чем накануне.
Данные, полученные в эксперименте Миллса, стимулируют к размышлениям более общего порядка. В частности, из них следует, что наиболее рьяные оппоненты той или иной позиции - это совсем не те, кто всегда от нее дистанцировался. Осмелюсь высказать следующее предположение: например, люди, наиболее ожесточенно воспринимающие нынешнюю сексуальную свободу, которая ассоциируется у них с молодым поколением, могут не относиться к разряду тех, кто сам ни разу не испытывал искушения отдаться радостям беспорядочного секса. Результаты эксперимента Миллса наводят на мысль о том, что люди, испытывающие сильнейшую потребность активно бороться с таким распущенным поведением, в действительности сами в свое время подвергались жесточайшему искушению и были на грани того, чтобы поддаться ему, однако в конце концов отступили. Точно так же люди, которые почти решились всю жизнь провести в стеклянном доме, часто более всего склонны кидаться камнями.
...

</жулик></В>

Posted via LiveJournal app for iPhone.

Задача ООП программиста мыслить структурно. Он представляет себе упорядоченную структуру из элементов и их связей друг с другом. Его цель оптимально декомпозировать сущности участвующие в программе. Он распутывает клубок в раскрытую простыню. Его задача перейти к оперированию максимально абстрактными сущностями. К сожалению такое мышление программисты распространяют также и на пользовательские интерфейсы, которые им приходится имплементировать.

Задача того, кто разрабатывает пользовательские интерфейсы максимально адаптировать эти абстрактные сущности и способы манипулирования над ними под потребности человека, т. е. конкретизировать способы работы с моделью данных таким образом, чтобы они оптимально соответствовали тому, кто с ними работает, т.е. человеку.

Это похоже на отображение пространства в математике. Программист находится в пространстве сущностей, и в его пространстве все сущности связаны красивой диаграмой, расположены ровно и четко. Разработчик интерфейсов же находится в пространстве, где есть руки и пальцы, где имеют значения способы восприятия, где важен маршрут движения глаз, когда они рассматривают определенную картинку. И в этом пространстве четкое представление программиста совсем не является красивым и структурным, оно искажено. Как натягивание плоской картинки на трехмерный конус или шар.

Posted via LiveJournal app for iPhone.

...

Красота противостоит не безобразному, а фальшивому. Красота это чувственное выражение таковости "suchness" вещи или человека. Рассуждая в терминах дзен-буддизма творению красоты предшествует состояние ума, при котором человек опустошает себя, чтобы наполниться изображаемым до такой степени, чтобы стать им. Прекрасное и безобразное всего лишь условные категории варьирующиеся от культуры к культуре. Удачным примером нашей неспособности осмыслить красоту служит склонность простого человека ссылаться на закат как на образец прекрасного, как будто дождь или туман не так же прекрасны, хотя временами и менее приятны для тела.

Все великое искусство по сути своей находится в конфликте с обществом с которым оно сосуществует. Оно выражает истину существования в независимости от того служит ли эта истина целям выживания данного общества или мешает им. Все великое искусство революционно, потому что соприкасается с истинной сущностью человека, и ставит под вопрос подлинность разнообразных и быстро-текущих форм человеческого общества. Если даже художник политический реакционер, он более революционен, если он великий художник, чем представители социалистического реализма, лишь зеркально отражающие специфическую форму своего общества с его противоречиями. Достойно удивления то, что искусство не подвергались запрету на протяжении истории ни теми властями что были, ни теми властями, что есть. Пожалуй тому есть несколько причин. Одна состоит в том, что без искусства человек истощается, и даже может стать непригодным для осуществления практических целей своего общества. Другая, в том, что благодаря своим особенностям и собственному совершенству великий художник был аутсайдером, а значит пока стимулировал жизнь, изображав ее, он был не опасен, ибо не переводил свое искусство в политическую плоскость. Помимо этого искусство было доступно только образованным и политически наименее опасным классам в обществе. Во всей прошлой истории художники были придворными шутами - им позволялось говорить правду, потому что представляли ее они в специфической, социально ограниченной, художественной форме.

Индустриальное общество нашего времени гордится тем, что миллионы людей имеют возможность и действительно пользуются возможностью слушать превосходную музыку, как в живом исполнении так и в записи, любоваться произведениями искусства во многих музеях страны, читать шедевры литературы от Платона до Рассела, в легко доступных, недорогих изданиях. Нет сомнений в том, что встреча с искусством и литературой по-настоящему затрагивает лишь меньшинство, но для подавляющего большинства культура - это очередная статья потребления и такой же символ общественного положения, как просмотр надлежащих картин, знание надлежащей музыки, чтение хороших книг, рекомендуемых в колледже, и, следовательно, полезных для продвижения по социальной лестнице. Лучшие произведения искусства превращены в предмет потребления, да и это достигнуто отчужденным образом. Доказательством этому служит то, что у большинства людей посещающих концерты, слущающих классическую музыку, покупающих дешевые издания Платона, безвкусные, вульгарные передачи по телевизору не вызывают отвращения. Если бы их переживание искусства было подлинным, они бы выключили свои телевизоры, когда им предлагают далекую от искусства банальную драму.

Однако человеческая приверженность к тому что драматично, к тому, что соприкасается с основами человеческого переживания еще не умерла. Хотя по большей части драма предлагаемая в театрах и на экране - это либо не имеющий отношения к искусству товар, либо она потребляется отчужденным образом. Современная драма примитивна и груба в тех случаях, когда она подлинна. В наши дни приверженность к драме находит свое наиболее искренние выражение в том, что для большинства людей весьма привлекательны как реальные, так и приукрашенные несчастные случаи, преступления и насилие. Автомобильная авария или пожар привлекут толпы людей наблюдающих с огромным воодушевлением. Почему они так делают? Просто потому что изначальное противостояние жизни и смерти прорывается сквозь поверхность обыденного опыта и зачаровывает людей изголодавшихся по драме. По той же самой причине лучше всего расходятся газеты с сообщениями о преступлении и насилии. Факт в том, что хотя греческую драму или картины Рембрандта весьма почитают на самом же деле они оказываются вытесненными преступлениями и убийствами - насилием, которое либо прямо демонстрируется по телевизору либо описывается в газетах.

...

Posted via LiveJournal app for iPhone.

Проблема календарей является яркой иллюстрацией трансцендентности вещественных чисел по отношению к рациональным. Рациональные числа являются дискретными и наша неспособность не то что оперировать, а даже осознать и записать вещественное число, говорит о способе нашего мышления об устройстве мозга. Календари вводят бесчисленное количество поправок на количество дней в годах и месяцах, т.к. количество дней дискретно, а соотношение длинны дня к длинне солнечного года иррационально.